понедельник, 02 октября 2006
<...>
Я быстро повзрослела, как всякое дитя при инфантильной матери. Когда отец умер, выяснилась полная неготовность мамы к самостоятельной жизни. Она поседела от горя, и через неделю после похорон я, десятилетняя, купила в галантерее пачку хны и сказала: «Ты должна покрасить волосы и выйти замуж». Я понимала, что я сумею выжить без отца, хотя по жизни он был мой единственный защитник, а она без мужской спины пропадет. Я только не знала в силу своего возраста, что седину на жгуче черных волосах не закрашивают хной. В четвертом классе мама отправила меня в якобы лечебный специнтернат. В первый же год я прошла «прописку», как в тюрьме. Дети были больные и из неблагополучных семей, а я была такая вундеркиндская, не по годам начитанная девочка, и возил меня папа-красавец в стиле Марчелло Мастроянни. Меня пообещали избить всем классом и назначили время в беседке в лесу. Я туда пришла с гордо поднятой головой. До последней секунды не представляла, что это может так быть. Я была из другого социального слоя, родители меня никогда пальцем не трогали. И хоть прошло тридцать лет, я отчетливо помню, как меня бьют ногами и костылями, возят лицом по земляному полу беседки. Помню, как захожу в метро, закрывая разбитое лицо шарфом, приезжаю домой, объясняю, что больше никогда не вернусь в интернат. И родители, посовещавшись, говорят, что коллектив не может быть не прав. Этого я не смогла им простить до сих пор.
<...>
Из интервью с Марией Арбатовой.