Когда я была маленькой, я хотела сшить себе лоскутное одеяло, и потихоньку таскала их из бабушкиного полиэтиленового пакета. Одеяло росло, и я закрывала им голые коленки, и мечтала, когда оно будет большим, я буду спать под ним на печке. Одеяло мало-помалу разрасталось, разрасталась и лоскутная цепочка смыслов, понатыбренных из доступных тогда источников и слагающихся в миропонимание. Потом, в школе, я читала Крапивина, и черпала в нем истоковость и верность. Из Крапивина корни тянулись в Семёнову, попутно вступая в симбиоз с азотистыми бактериями фантастики, прорастая друг в друга хронотопами, и дотягивались своими ответвлениями до недр Космоса и Хаоса.



Потом, в шестнадцать лет, я обреталась в компании девочек, которые были напропалую влюблены в друг друга, кажется, одна в другую, а другая в третью, из-за чего первая ревновала вторую к третьей и плакала. Об экзистенции мы ещё не рассуждали - черед Синтонии ещё не пришел. Я слыла местным интеллигентом, частично - из-за поступления в универ, частично - из-за очков и рассуждений о каббалистических смыслах Евангелиона.



И сейчас, после под энергетик, от которого штырит так, что тянет не учить медицину, а залезть на фонарь и завыть, вновьхочется бесперебойно читать, дешифровать поток смыслов, то сминая текст, перепрыгивая с вызолоченной буквицы в конец (в памяти всплывает слово "тессировать" - откуда-то из сборника фантастики, ухваченной с библиотечной нижней полки в классе N.), то следя взглядом за когортой букв-муравьев, текущих по тропкам строк строго в линейном порядке. Текст есть нечто двусубъектное, по Бахтину, создаваемое автором и реконструируемое мной, когда я перевожу авторскую клинопись на свой, понятный язык. Стругацкие, найденные в груде юзаемой за отсутствием инета литературы, расшевелили мозг, устремили мысли туда, в конец вечности. Надежда, мысль о неосвоенных гранях настоящего, - вот что наполняет душу человеческую. У нас есть будущее до тех пор, пока мы о нём мечтаем.



И опять меня захлестнула беспробудная тоска моя азиатская, кручина моя великорусская, быть может, тоска по потерянному детству, когда высунуться бы в окно, вдохнуть воздуха побольше и никогда не выдыхать, чтобы летний любимый запах остался навсегда в легких. Лето символично, лето иссушает пустой кувшин души от накипи зимне-весенней влаги и наполняет его запахами зноя и растений.



Зима - индустриальна, рациональна, обжигает пальцы холодом, и мрачновато-скукоженна от собственной ограниченности в пределах города. Зимой Себастьян запирает озеро на Весте серебряными ключами, оно застывает, лёд оборачивается границей между Себастьяновским царством и миром Живых. Весной распускаются баранчики-ключики, лёд истончается, а летом, когда начинает припекать, Себастьян просыпается от спячки, потягивается, оборачивается юношей и выходит на охоту.



Лето - беспечно под покровом леса, прихотливо, когда нос пирует в травяной трапезной растертыми малиновыми листьями и липовым цветом, губы - кислицей, костяникой и сосновой смолой. Летом меня всегда одолевает страсть к бродяжничеству, когда ближе ко дню рождения хочется бродить по травяному лесу-Весте, пачкая оранжевые кеды о траву и сминая зелень в пальцах, выдумывая свои собственные листья травы, бродить, далекой от холода и сна, ибо летом у меня, как у Ходжи Насреддина, когда солнце близится к зениту, кровь бурлит в жилах - как тут не проснуться. Лето - утешно, лето - детство.



...Раньше я специально уходила в лес читать, до тех пор, когда дед не разозлился на что-то и не порвал мою "Лунную долину". Тогда я, зареванная, в одной ночной рубашке прибежала к Ксении, и твердо сказала ей, что я ушла из дома и теперь буду жить в лесу. Ксения к сей затее отнеслась весьма скептично и сказала, что в принципе, я могу пожить у неё какое-то время. Какое-то время я и вправду жила, но жила недолго, ибо у неё плохо кормили, а я, в своей беспечности, воображала себе как непременный атрибут лесной жизни всяких там перепелов на вертелах, ежей в кляре и прочие вкусности....



P.S. В УрГУ есть специальность "Философия науки и техники". Интересно, что это такое.